September 1st, 2005

Мой национализм

Я русский, и я русский националист. Последнее означает, что русский народ мне гораздо ближе, понятней и дороже, чем все остальные народы.

Но и еврейский националист скажет то же самое про свой народ. В чем же между нами разница?

Разница в том, что еврейский национализм абсолютен, а мой -- нет. Это, наверное, звучит непонятно, но я объясню.

Я люблю русский народ "потому, что" и "за то, что". То есть я люблю его за то, что он хороший в моем понимании. И эта его хорошесть -- не гарантированная данность, а текущее его состояние в том виде, как я его воспринимаю; это состояние или мое восприятие его может измениться и в лучшую, и в худшую сторону. Попросту говоря, русский народ завоевал мою любовь, но эта любовь пройдет, если он меня разочарует. В этом состоит коренное отличие моего национализма от еврейского и прочего другого.

Это очень похоже на любовь к родственникам. Для евреев и всяких прочих нацменов родственник -- абсолютная ценность, никогда не сопоставимая с любым неродственником. Узы крови для них действуют, как кажется, на биологическом или, по крайней мере, на подсознательном уровне. Любой самый гадкий родственник для еврея лучше самого хорошего неродственника.

Для меня это не так, как ни стыдно мне в этом признаться. У меня есть несколько родственников, которые для меня, по существу, совершенно чужие люди -- не потому, что они нехороши или что-то сделали плохое, а потому, что я с ними мало общался или почти не знаком. Я вполне могу себе представить неродственников, которые будут мне ближе и дороже, чем эти ни в чем не повинные и, может быть, совершенно замечательные родственники.

С русским народом я общался, и меня многое порадовало в этом общении. Вот отсюда -- из опыта моего общения, а не из подсознательных или мистических соображений -- и происходит мое предпочтение русского народа всякому другому.

Строго говоря, такое понятие о национализме граничит, наверное, с самой возможностью считать это национализмом, поскольку национализм традиционно считается чуть ли не зашитым в генах инстинктом, как у евреев. Тем не менее, я считаю, что русские люди в большинстве так же относятся к этому вопросу. И, если я не совсем националист или совсем не националист, то и русский народ, в моем понимании, такой же. Отсюда, вероятно, и следует тот факт, что русских было очень легко раскрутить на интернационализм.

В подтверждение этого утверждения -- еще одно личное наблюдение. Русские за границей являются одним из немногих национальных меньшинств, которые не сбиваются в стаи и не группируются в землячества.

Далее, следует признать, что сфера моего общения с русскими в Советском Союзе была довольно ограничена определенными социальными условиями и слоями. Поэтому, может быть, мои представления о русском народе не адекватны. Перестроечная эволюция русского народа внушает очень глубокие опасения. Попросту говоря, реации русского народа очень не здоровы, они разочаровывают и вопиюще противоречат тому, что я от народа мог ожидать. Возможно, мой мысленный образ русского народа -- лишь фантазия, не имеющая, на самом деле, материального носителя. Если это так (а, кажется, это так), то мой национализм, конечно, улетучится (уже постепенно улетучивается) и, в конечном итоге, для меня уже не будет почетным и важным считаться русским; принадлежность к русскому народу девальвируется подобно тому, как девальвировался престиж советских орденов.